Каждому -- свое 13. Свое и чужое в физике

После зимней сессии третьего курса я стал студентом кафедры теоретической физики. Есчли раньше я мечтал об этом, то теперь начал сомневаться, в том, что эта кафедра -- действительно то, что мне нужно. При более близком рассмотрении теоретическая физика оказалась совсем не тем, к чему я стремился. Бросалось в глаза, что в ней нет ничего похожего на математическую физику с ее загадочными уравнениями, красивыми системами координат и разделением переменных. На кафедре, видимо, никогда не слышали о том, что только ковариантные уравнения имеют смысл для физики -- этот факт я должен был узнать откуда-то еще. Единственность декартовых координат была чем-со само собой разумеющимся. Любое поле стало комбинацией плоских волн. Все, что происходило с полями, сводилось к превращению одной плоской волны в другую. При этом все рассуждения строились для скалярного поля, наверное мы должны были сами понимать, что между скалярным и остальными полями никакой разницы не существует. Я, чувствовавший какую-то разницу между ними, наверное должен был выглядеть как человек, лишенный какого-то внутреннего понимания физики. Настоящий физик-теоретик понимал, что никакой существенной разницы между скаляром и, скажем, вектором, нет и не отвлекался на эти ненужные рассуждения, а сразу брался за вычисления.

Для меня подобные идеи были неприемлемы. Я не мог согласиться с тем, что, например, магнитное поле тоже ничем не отличается от скалярного. В курсе электричества и магнетизма, который давался всему потоку, никому и в голову бы не пришлы попытаться представить магнитное поле, скажем, кругового тока в виде комбинации плоских волн. Если бы это было возможно, нам бы это, конечно, с удовольствием продемонстрировали бы. Я не верил в такую возможность и не собирался ее проверять. Мне уже было ясно, что на этой кафедре царит какая-то большая ложь и проверять каждую деталь не имело смысла. Мной уже овладела какая-то смутная тревога. Было похоже, что я оказался там, где всех лишают разума, только никого, кроме меня это почему-то не волновало, возможно, они потеряли разум раньше. Кафедра была ловушкой, использовавшей физику как приманку. Выбраться из нее было нетрудно, но только при условии, что покидающий ее признает, что он оказался слишком глуп для того, чтобы заниматься такой умной наукой, как теоретическая физика. Это меня не устраивало. Но зачем здесь оставаться, тоже было непонятно -- никакой физики здесь не было. 

Самый авторитетный лектор кафедры из кожи вон лез, изображая, какое это счастье -- вычислять диаграммы Фейнмана, но на меня это не действовало.

Мне казалось, что переход на матфак был бы лучшим выходом для меня в сложившейся ситуации. Поинтересовавшись, я узнал, что на третьем курсе такой переход невозможен. Я был в растерянности. Оставалось только играть в футбол, чем я и занялся, не зная, что буду делать дальше. Однако тем временем нам начали преподавать новые предметы, о существовании которых я до этого никогда не слышал. Не нужно было уходить на матфак для того, чтобы узнать, что такое теория групп и их представлений, а через нее -- о существовании алгебраических систем. Оказывается, алгебра -- это не только матрицы. Но, что бы ни говорилось о симметриях и группах, все это годилось в основном для удовлетворения любопытства. Я уже привык к тому, что самые привлекательные стороны физического мира упоминаются только для того, чтобы убеждать нас, в том, чтобы выразить их через буквы и цифры, намекая на то, что без букв и цифр мир был бы лишен этих сторон. От этого уже начинало тошнить.

Зато другой новый предмет -- общая теория относительности -- вносил смысл в продолжение учебы на кафедре. Первое, что я из него узнал, это то, что пространство-время не обязано быть плоским. О кривых пространствах я до этого никогда не слышал -- евклидовость всегда преподносилась как некая абсолютная истина. Ни малейшего намека на идею неевклидовости пространства не допускалось. И вдруг, минуя эту идею, нас вдруг приводят к тому, что пространство-время не обязательно плоское. Значит, все идеи, связанные с геометрией Римана, от нас скрывали до последнего момента, а потом дали только тогда, когда без них обойтись было невозможно, и сразу на уровне пространства-времени, а не пространства, значит все эти идеи считаются нежелательными. Иначе их сначала дали бы для пространства, не объединенного с временем, так, чтобы те, чей внутренний мир неевклидов, всегда чувствовали физику чем-то чуждым своему внутреннему миру. Я еще этого не сознавал, но если бы задумался бы над этим, понял бы, почему меня любой ценой надо было изгнать из университета. Теперь я отлично понимаю, что на протяжении всего послевоенного времени из физики изгонялись те, кто был способен подняться над возней с буквами и буквочками, а тех кто на это не был способен, объявили гениями, но оказывается, все это можно было понять из того, как составлена программа обучения на кафедре теоретической физики.

Гравитация, конечно была интересна, но для меня она была только поводом заполнить тот огромный пробел, который был создан ранее. Моя дальнейшая программа действий была очевидна. Сначала освоить геометрию, в которой евклидовость пространства не постулируется как очевидная истина, а потом заново построить физику также без этого постулата. Интересно, какой бы она в таком случае оказалась бы. Но интересно это было только мне.

Поговорить о том, какой физика была бы, если бы в она не строилась на основе ненужного догмата евклидвости пространства, на кафедре было не с кем. Любой намек на эту тему вызвал у преподавателей еле скрываемую агрессивную реакцию. Гравитацию читал человек со стороны, который приезжал издалека, и с ним поговорить тоже не удавалось, к тому же он знал что-то такое, что заставляло его быть осторожным. Я поинтересовался, что обо всем этом думают на матфаке и обнаружил, что там о неевклидовых пространствах знают только понаслышке. Короче, выполнять свою программу я должен был в одиночку.

Литературу по римановой геометрии я нашел, но вся она была написана людьми, для которых возня с буквами и буквочками была явно важнее, чем собственно геометрия. Казалось, они все торжествуют победу буквочек над геометрией. Картина начала проясняться. А именно, становилось ясно, что не только не только теоретическая физика, но и математика -- полностью, включая дифференциальную геометрию -- оказалась под властью кабаллистов, которые просто утверждали свою идеологию. Даже казавшиеся всесильными марксисты-ленинисты были под их властью. Значит, чужой мне была вовсе не физика, а их идеология, которую они выдавали за физику. Но они меня чуть было не обманули. Так вот за что Ландау дали нобелевскую премию!

Теперь все встало на свои места. Все-таки я не зря выбрал теоретическую физику. Она не была мне чужой, просто такой старались сделать ее кабаллисты, поставившие буква и буквочки выше пространства, времени движения и вообще всего того, что было физикой. По крайней мере, для меня. Гравитация подождет. Есть более неотложные дела -- построить физику такой, какой она должна была всегда быть.

Каждому -- свое 12. От своего к чужому

После двух лет обучения на физфаке можно было смело заключить, что утверждения пропаганды точных наук находятся в полном противоречии с действительностью. Сама она была не нужна, т.к. желающих сделать точные науки своим занятием было достаточно, а из-за нее они были в избытке, и к тому же в ней оказалось слишком много людей, непригодных для этого занятия. О том, что большинство поступивших на физфак потом окажутся ненужны, и кто именно из них, было известно еще до поступления. Пропаганда не сообщала, что среди поступающих есть привелегированные, остальных планировалось сделать слепо подчиняющимися им чиновниками. В противоречии с ней, мышление на физфаке не культивировалось, а подавлялось в соответствии с распределением ролей в будущем. 

Студентам давались в основном заведомо бесполезные знания. Скорость, с которой студент должен был их осваивать, специально устанавливалась такой высокой, чтобы у него не оставалось надежды когда-нибудь осмыслить их и в результате он вообще терял способность что-либо осмысливать. Сам студент делал это над собой добровольно, потому что был обманут той же пропагандой, убеждавшей его, что заучивать все эти знания ему необходимо для успеха в будущем. Никакие обещанные пропагандой состязание умов и самовыражение не допускались. Каждый, искавший их, своевременно отчислялся. Отбор и отчисление осуществлялись так, чтобы после двух лет обучения в потоке оставалась только скучная серая масса, лишенная какого-либо стремления понимать окружающий мир. Вместо формирования сколько-нибудь самостоятельного мировоззрения, студенты выше второго курса принимали все, сказанное им авторитетами, за абсолютную истину.

Однако после первых двух лет такого обучения все резко изменилось. Процесс отсева нежелательных и формирования состава будущих выпускников был уже позади и наступал переходный период, после которого студенты расходились по кафедрам. Этот период, продолжавшийся один семестр, был заполнен в основном абсолютно ненужными предметами -- педагогикой, в которой не было педагогики, психологией, от которой было только название и, конечно, то, что нам выдавалось за философию Маркса и Энгельса, и в чем, разумеется, не было не только их философии, но и вообще никакой. Все это было необходимо для того, чтобы мозги студентов не разблокировались, потому что после всего того, что с ними сделали, это очень опасно. Учиться, учиться и учиться, сказал Ленин. Не мыслить никогда и ни при каких условиях. Вообще утратить эту способность. Это -- главное условие успеха в теоретической физике.

В этот скучный период физики не хватало и ее замещала мифология. Из нее можно было узнать, каким благом для всего человечества было создание квантовой механики. Мне радость по этому поводу казалась чрезмерной. Конечно, основы квантовой механики в первый момент кажутся увлекательными, идеи неопределенности и дополнительности привлекают своей необычностью, дают повод как-то по-новому взглянуть на механику частицы, но на этом ее привлекательность заканчивается. Дальше оказывается, что нужно работать, а работа -- это только вычисление, и ничего кроме вычисления. Это такая работа, в которой нет ничего, напоминающего физику такой, какой я ее всегда воспринимал. В этой работе нет места для тех ощущений, подобных тем, которые помогают понять классическую физику, в ней нет вообще ничего, кроме комбинаций букв, цифр, скобочек, звездочек итому подобного. Способность представить себе что-то в пространстве в этой «новой» физике считается каким-то рудиментом.

Мои неприкасаемые однокурсники вели себя так, как будто до сих пор им приходилось терпеть невыносимую классическую физику, которую они ненавидели и только теперь, когда не осталось ничего, кроме иероглифов и заклинаний, они могли вздохнуть свободно. Каждому -- свое. В мире буквочек, скобочек и цифирок, строк и столбцов они были как у себя дома. То преимущество, которое они имели изначально и от которого ничего не осталось, когда всесильная математичка нас покинула, к ним возвращалось. Они знали, что это -- навсегда. «Старой» физике больше нет места. Она навсегда ушла в прошлое вместе со всем тем, что делало ее им непонятной, тем, чего у них не было. То, чего у них не было, а это, например, пространственное воображение, больше никогда не понадобится.

Мифология говорила, что человеческий разум способен понять то, чего не может себе представить. Что бог придумал только натуральные числа, а все остальное придумал человек. Что все задачи, которые можно было решить аналитически, давно уже решены и в будущем нет ничего, кроме численных экспериментов. Все это говорило мне, что теоретическая физика -- это что-то глубоко чуждое мне. Все, о чем говорила мифология -- явно не мое. Так, добравшись до порога самой желанной мне кафедры физфака -- кафедры теоретической физики, я вдруг почувствовал, что все, что я там найду -- не мое. Каким-то странным путем я пришел от своего к чужому и только теперь заметил это.