Каждому -- свое 11. Забег с неприкасаемыми

Для тех, кто, поддавшись пропаганде точных наук и пройдя вступительные экзамены, осуществил свою мечту, став студентом физфака, была создана другая пропаганда. Она имела строго внутреннее назначение, внешнему миру она была не видна, а те, на кого она воздействовала, обычному человеку казались немного сумасшедшими. Она говорила каждому выбравшему путь точных наук, что он вступил в гонку, в которой он должен непременно победить, иначе он -- ничто. Мифология для него оставалась вцелом прежней, но значительно увеличивалась в объеме, обрастая подробностями, которые становились понятными только по мере получения знаний, и к тому же ее герои теперь были еще и авторами книг, изучение которых было обязательным. Эти мифические герои должны были, по замыслу, восприниматься как близкие люди, с которыми он мог мысленно обсуждать все воникавшие перед ним вопросы. Вопросы, возникавшие перед студентом, относились как к науке, так и к его взаимоотношениям с обществом, изменившимся для него после того, как он встал на этот путь. Общество знает по опыту, что к тем, кто встал на этот путь, нельзя относиться как нормальным людям. В своем новом положении он должен был оправдываться за сделанный выбор и оправдаться можно теперь только каким-то экстраординарным достижением. Оно дает ему небольшой кредит доверия и ждет, что о нем заговорят, но если вместо этого окажется, что он неспособен даже сдать первый же экзамен, то реабилитироваться ему придется долго, потому что ему, прежде всего, придется признать, что он далеко не настолько умен, как ему казалось раньше.

Отношение общества к тем, кто получил разрешение на получение образования от школьных учителей, было совсем другим. Им, почему-то не нужно было стремиться кого-нибудь обогнать. По их поведению было видно, что выход на следующий уровень им обеспечен и без этого. Позже я понял, почему. Оказалось, что свои разрешения они получили неспроста. Во-первых, они были учеными как минимум во втором поколении. Во-вторых, они были детьми тех, кто приехал в дикий Узбекистан для того, чтобы принести сюда свет европейской науки. Поэтому в будущем учеными Узбекистана могли быть, конечно, только они. Для преподавателей физфака они составляли касту неприкасаемых. Из остальных следовало оставить только тех, кто в перспективе будет находиться у них в полном подчинении, несмотря на формально более высокие должности. Это должны быть безмозглые исполнители, а всех остальных следовало отчислить как можно скорее -- так лучше для их самих. Каждому -- свое. Собственно это и составляло смысл так называемого учебного процесса.

Выявить среди непривелегированных студентов способных мыслить и добиться их отчисления из университета, было нетрудно. Это было обязанностью кафедры математики. На протяжении всего первого семестра, по окончании которого половина половина состава должна была быть отчислена, под видом математики читалась абсолютная чушь про эпсилон и дельту, измышленная в свое время Карлом Вейерштрассом и якобы служащая основанием дифференциального и интегрального исчисления. Я ясно видел, что на этом пути никакое обоснование этой науки невозможно. Преподавательница, читавшая этот предмет, тоже отлично это понимала и ее целью было, прежде всего, выявить тех, кто до этого догадается. 

Мне было ясно, что никакие эпсилоны и дельты не передают непрерывного. Все, что доказывалось на этом пути, с таким же успехом можно было отнести к какому-нибудь плотному множеству, не касаясь континуума, и поэтому ничего не доказывало. Вообще, дифференциальное и интегральное исчисление лично для меня всегда было и остается разделом геометрии, а не анализа, и поэтому оно не нуждается в каких-либо обоснованиях аналитического происхождения. Более того, такое обоснование и невозможно. А зачем нас заставляли заучивать весь этот бред, я сначала не понимал. Если бы даже все это и давало хоть что-нибудь похожее на обоснование, то это не стоило того, чтобы тратить на это столько времени, тем более тем, кто включился в гонку. Для чего бы это ни делалось, цель никак не могла состоять в том, чтобы студенты получили из этих лекций что-нибудь полезное.

Конечно, это была проверка. Если студент догадался до этого, то он еще и не до того догадается. Если к тому же ему недостаточно сказать, что он по своему происхождению слишком глуп для того, чтобы осмеливаться иметь свое мнение по какому-либо вопросу, то из него безмозглый исполнитель заведомо не получиться и поэтому ему никакого места в науке Узбекистана определенно быть не может. Это означало, что его необходимо отчислить, причем по причине неспособности понимать математику.

Неприкасаемых все это не касалось. Они могли не тратить свое драгоценное время на заучивание всего этого бреда. У них была миссия поважнее. Они являли собой образец того, каким должны быть молодые ученые. Остальные должны были помирать от счастья от того, что были рядом с ними и слушали от них мифы о великих и гениальных.

При поступлении я был далеко не единственным на курсе, кто был способен самостоятельно мыслить, но после первой сессии таких не осталось. Они были успешно выявлены и не смогли сдать матанализ. Со мной всесильная математичка этого сделать не смогла, вероятно, из-за вмешательства сверху, но у нее оставалось еще три попытки. Однако это не означает, что она в отношении меня не достигла вообще никаких целей. В столкновении с ней я понес тяжелые потери.

Дело в том, что я, не будучи нерпикасаемым по происхождению и обладая самостоятельностью мышления, поступив на физфак, вступил в азартную игру, в которой ставка -- жизнь. Не сдав экзамен по математике, я автоматически получил статус человека, повредившегося умом от одной только попытки усвоить математику выше школьного уровня. К тому же у меня было отягчающее обстоятельство -- я был ученым во втором поколении местного происхождения. Позже я узнал, что таковые в Узбекистане вообще не выживали. Они умирали по разным причинам, оплаканные еще при жизни, не дожив до сорока лет, не сумев получить никакой ученой степени, не женившись, и вообще ничего после себя не оставив. Они вымерли почти также, как когда-то джадиды, которые были первыми местными учеными второго поколения Узбекистана и были расстреляны, а мы, второе поколение впервые появившееся после них спустя 40 лет, тоже вымерли, но по разным причинам. Вся история Узбекистана говорит о том, что ученые второго поколения здесь просто не имеют права на жизнь.

Но разве меня не предупреждали? Предупреждали. Когда стало известно, что я собираюсь поступать на физику, меня пытались отговорить. Так и сказали: «Зачем тебе туда лезть? Умные люди говорят, что узбеки вообще неспособны понимать физику и математику.» Так что свой выбор я сделал сам. «Умным людям» оставалось только сделать со мной то же, что и с другими.

Я всего этого не знал, но чутье подсказывало мне, что для того, чтобы выжить, я должен выиграть забег у неприкасаемых. Выиграть у них на пятилетней дистанции, даже при том, что они изначально имели фору минимум года в два, было вполне осуществимым делом. Для этого мне было достаточно реализовать свое интеллектуальное преимущество. Всесильная математичка, конечно, тоже это понимала и, если ей не удалось добиться моего отчисления из-за моей «неспособности понимать математику'', то она смогла сильно навредить мне другим путем. К четырем ее экзаменам мне пришлось готовиться в общей сложности четырнадцать раз, и конечно же, я должен был заучивать доказательства, данные в книге и не сметь ничего доказывать самостоятельно. Это отняло очень много времени и сильно снизило мои шансы в забеге с неприкасаемыми, но сам этот предмет использовать против меня в полной мере было невозможно. Он использовался такими упорными преподавателями, как эта математичка, для того, чтобы убить в каждом студенте его иммунитет, приучить принимать все, что ему говорится без сомнений, отучить мыслить и в конце концов превратить в скотину, которая послушно жует то, что ей бросают. Для этого нужно было сначала убедить его в том, что для успеха он должен поглощать все, что ему дается, а потом загружать его так, чтобы он даже не пытался осмысливать то, что поглощает, просто по причине нехватки времени. Со мной этот трюк не прошел потому, что я сразу понял, что цель этого обучения состоит только в том, чтобы убить иммунитет. Через годы я убедился в этом. Все то, что нам давала эта математичка никогда в жизни никому не пригодилось. Главное, они полностью утратили иммунитет и после этого ни разу не усомнились ни в чем, что им говорилось.

Однако после второго курса все это кончилось. Она успешно добилась отчисления почти всех интересных студентов из числа непривелегированных и исчезла. Кажется, ее уволили. Позже я как-то встретил ее в городе и она сказала мне: «Вы себя губите». Если она имела ввиду, что как бы я ни старался, выжить у меня никаких шансов нет, то была недалека от истины. Но в данный момент для меня главное было то, что эпсилоны и дельты исчезли для меня навсегда вместе с ней. На смену матанализу пришла гораздо более привлекательная для меня ТФКП, за ней -- еще более привлекательная для меня матфизика и главное -- другой преподаватель, открывший мне совсем другую математику.

Новые мифы рассказывали о том, как партия боролась против науки и «великих» ученых вроде Ландау. Как раз вовремя -- на смену математичке пришли марксистки-ленинистки, которые тоже отняли уйму времени из-за того, что приходилось слушать их глупейшие лекции и которым тоже все приходилось сдавать по нескольку раз, потому что они требовали, чтобы мы засоряли мозги всем этим бредом, а еще лучше -- вообще закопали свои свои мозги в нем. Тем, кто этого не сделает, также грозило отчисление. Однако, в конечном счете оказалось, что по вине кафедра марксизма-ленинизма ни один студент отчислен не был. Она вообще ничего не решала и, похоже, только прикрывала деятельность кафедры математики.

Каждому -- свое 10. Пропаганда и мифология 60-х

В 60-х годах, когда я учился в школе, почти все, что мог слышать советский человек, было пропагандой. Преобладала, конечно же, партийная пропаганда, она была повсюду и бросалась в глаза, и только она воспринималась как пропаганда. Но в действительности, все остальное тоже было пропагандой, просто оно так не воспринималась. Наверное, потому, что во всем остальном пропагандировалось что-нибудь полезное: овладевание знаниями и навыками,спорт, радиодело, история советской техники, особенно военной. От каких-то кругов, возможно, тоже государственных, шла пропаганда культа силы. Оттуда или не оттуда, но она гармонично вписывалась в звучавший повсюду пропагандистский хор и без нее, конечно, менталитет советсткого человека был бы неполон.

От партийной пропаганды мне всегда хотелось бежать сломя голову. Другие меня не понимали и, возможно, считали немного сумасшедшим. Куда бежать, подсказывали все остальные рупоры пропаганды и было естественно принимать их призывы, в частности потому, что я или не видел, что они тоже занимаются пропагандой, или, если и видел, то не чувствовал к ней такого же отвращения. Особенно привлекательной была пропаганда точных наук.

По своему значению она, наверное, входила в первую тройку. Обладая хоть какими-нибудь способностями и хоть немного задумываясь о своей будущей жизни, не поддасться ей было невозможно. Для меня она была особенно привлекательна еще и тем, что в этих точных науках среди формул, теорем и чертежей я никогда не встречал ни слова коммунистической пропаганды. Их мифология полностью отличалась от коммунистической. И к тому же обещала каждому такие внутренние свободы, например, свободу самовыражения, какой не обещал никакой другой вид деятельности. Устоять перед ней было невозможно.

Однако, кроме пропаганды и мифологии существовала реальная школьная программа по математике, реальные школьные учителя с их реальным учебным процессом, которые, чем дальше, тем меньше их подтверждали. С физикой все было в порядке, она излагалась вполне последователь но -- от механики к законам газового состояния и т.д. Приближение к новой физике происходило осторожно, с приведением всех свидетельств того, что отказ от классических представлений в микромире неизбежен и необходим. В математике же чувствовался какой-то разлад. К учителям «старой закалки» относились с почтением, но старость этой закалки все же подчеркивалась. Перемены в 60-х происходили быстро и все понимали, что будущее принадлежит не им.

Но как бы учителя новой волны ни старались, их действия в гораздо меньшей степени соответствовали утверждениям пропаганды и мифологии точных наук, чем то, что делал последний остававшийся учитель «старой закалки». Все, что происходило на уроках математики, вызывало у меня тревогу. В их содержании не было видно ни малейшего намека на то, что математика когда-нибудь выйдет за рамки ежедневной рутины сокращения длинных выражений. Эту рутину немного разнообразило включение в длинные выражения элементарных трансцендентных функций и необходимости воспользоваться их простейшими свойствами типа формулы удвоения аргумента синуса. Что касается самих этих функций, то об их происхождении вообще ничего не говорилось. Создавалось впечатление, что человечество узнало об их существовании их четырехзначных таблиц Брадиса. Их свойства для нас должны были быть только фактами, которые полагалось знать, не догадываясь о том, что они были как-то открыты. Учительница математики, потрясая в воздухе своим кулачком, с грозным видом говорила нам, что мы должны набить руку на этой рутине, ясно давая понять, что никакой другой математики мы здесь не получим. На мой прямой вопрос, неужели вся математика сводится к этому, она ответила, что если математика мне действительно интересна, то мне следует взяться за изучение комбинаторики. Из этого я понял, что математика мне неинтересна -- в ней нет ничего, кроме перебора комбинаций.

Физика стала для меня интереснее математики -- в ней не было комбинаторики. И вообще ничего похожего на нее. Так я тогда думал. Поэтому я решил поступать на физфак. Еще напоследок в школе мне сделали несдачу выпускного экзамена по математике. Но это был только сигнал -- школьная учительница сообщала наверх, что меня ни в коем случае нельзя допускать до учебы.

Имел этот сигнал какое-нибудь значение для университета? Оказалось, имел. И очень большое. Сначала оказалось, что с первого же дня учебы на физфаке студент должен был знать дифференциальное и интегральное исчисление. Те, кто никогда о нем не слышал, практически не имели шансов пройти дальше первой сессии. Кого-нибудь из таких студентов можно было пропустить дальше, кого-то -- не пропустить, но это -- на усмотрение математички, теперь уже университетской. У меня шансов не было вообще, просто в мою судьбу вмешался один из проректоров. Однако все это интересно вовсе не всвязи со мной. Оно раскрыло мне общую практику.

События моего последнего года учебы в школе показали, что школьник, последовавший призыву пропаганды, выбрал делом своей жизни математику или физику, оказывается, не имел никаких шансов узнать о существовании дифференциального и интегрального исчисления из общедоступных источников. Я весь последний год учебы в школе читал всю попадавшуюся мне на глаза литературу по математике, издававшуюся для школьников, решал все задания из начавшего тогда выходить журнала «Квант» и при всем этом даже не заподозрил об их существовании. Даже догадавшись, что от меня скрывают самое главное, и прямо спросив об этом учительницу математики, которой должен был безраздельно доверять, я, как и любой другой, не имел никаких шансов узнать правду. А она как никто другой знала, что это так и могла безбоязненно мне лгать.

Однако с первого же дня учебы на физфаке оказалось, что около трети моих однокурсников уже выучили дифференциальное и интегральное исчисление. Общение с ними показало, что они не настолько умны, чтобы догадаться об этом самостоятельно. Наоборот, их поведение показывало, что если бы им всю жизнь давали задания по упрощению длинных выражений, а количество действий исчислялось бы уже миллионами, и при этом их уверяли бы, что это и есть настоящая математика, они ничего бы не заподозрили. Те из них, кто впоследствии работал в квантовой теории поля, именно этим и занимались. Они занимались вычислениями так называемых диаграмм Фейнмана, которые были именно упрощением длинных и бессмысленных выражений и никто из них не заподозрил, что все это -- полная чушь.

Требовать моего отчисления было очень просто. Я сразу уловил метод доказательства и сходу сам доказывал любую теорему из матанализа. Моих доказательств математичка опровергнуть не могла. Но ей это и не было нужно. Она просто говорила: «Вы не учили». С этим я был согласен, т.к. заучивать доказательства нужно только тем, кто неспособен их строить самостоятельно. На это она отвечала: «Когда выучите, тогда и придете!» И так четырнадцать раз. Так вот оно что. Значит, если студент способен мыслить, то он должен это скрывать. Не дай бог, это будет замечено! Если же он -- полный идиот и способен только заучивать наизусть без понимания, то он получал право учиться дальше. Так вот каковы наши профессора и академики! Я этого не знал. Пропаганда и мифология утверждали прямо противоположное. А теперь оказывалось, что даже получив образование и став ученым, я не имею никаких шансов встретить среди коллег ни одного умственно полноценного человека! Раньше я мот думать, что это в школе все так плохо, просто мало настоящих учителей, а теперь оказывалось, что на более высоком уровне все еще хуже.

И все же, без ответа оставался вопрос, откуда мои однокурсники узнали, что для того, чтобы не быть отчисленным из университета по причине неспособности понимать математику, нужно изучать дифференциальное и интегральное исчисление? И сами ли они его осваивали? Ответ я узнал после того, как математичке из университета не удалось добиться моего отчисления как неспособного понимать математику. Оказалось, что право на получение высшего образования кому-то дают, а кому-то не дают школьные учителя. Такие же, как моя учительница, пытавшаяся убедить меня, что математика -- это комбинаторика. Других учеников она обучала тому, что давало тем право учиться дальше первой сессии. Они воображали себя богами, решающими судьбы людей. Это с их-то мозгами! Они считали, что каждому -- свое, кому-то они дадут такое право, кому-то не дадут. Им -- тоже свое, т.е. власть над миром. Теперь мне приходится с ними согласиться. Каждому --свое.

Каждому -- свое 9. Абсолютизм евклидовости

В представлении типичного картезианца пространство может быть только евклидовым. Возможно, после Иммануила Канта, евклидовость пространства для него -- абсолютная и очевидная истина. Существование кривых пространств в чьем-либо воображении он мог бы допустить, но только обусловленно. Для этого в воображении этого лица должно сначала появиться евклидово пространство более высокой размерности, потом может появится и кривое, но только как поверхность в нем. Ни о каком независимом существовании кривых пространств в его понимании и речи быть не может.

Когда-то против этого абсолютизма евклидовости выступил Туллио Леви-Чивита, но это ему, похоже, было дозволено сделать только в геометрии. Я просмотрел его труд по механике (в 4х книгах) и там я не нашел никаких намеков на то, что пространство могло бы быть и кривым. Похоже, то, что допускалось в геометрии, не допускалось в механике и, тем более, в физике. Геометры могли рассуждать о кривых пространствах, но реальное физическое пространство они обязаны были считать евклидовым.

И все же, наивно верить в то, что этот абсолютизм царил везде. Я не верю, что ему подчинялись во Франции. Там не принято открыто провозглашать свои взгляды и к тому же французы никогда не спешат публиковать свои достижения. При этом их влияние было довольно сильным. Так, учившийся в Париже англичанин Гарри Бэйтмен (тот самый) в 1905 году опубликовал удивительный результат: оказалось, что уравнения Максвелла не меняют своего вида при конформных преобразованиях пространства-времени. Да, Минковский еще не объяснил миру, что время -- это четвертое измерение, а Бэйтмен уже строит кривое пространство-время и доказывает форм-инвариантность уравнений Максвелла при конформных преобразованиях. Так зачем же после этого нужен был доклад Минковского? Наверное только для того, чтобы объяснить картезианцам, что их абсолютизм пал. Французам он явно был ненужен. И Бэйтмен не зря учился в Париже. Но, возможно, он не был первым в этом. Годом позже этот же результат опубликовал Эбенезир Каннингем в Дублине. Когда он получил этот результат, неизвестно, не исключено, что несколькими годами раньше, просто он, подобно французам, не спешил с публикацией.

Вобщем, каждому -- свое. Картезианцы живут в плоском пространстве и пользуются только декартовыми координатами. Формулы римановой геометрии они уверенно выучили и знают наизусть, но при этом видят пространство только плоским. В конце концов, перерисовывать формулы, к чему бы они ни относились, нетрудно, это не обязывает видеть пространство или пространство-время кривым. В таких областях, как теория пространства-времени и дифференциальная геометрия, картезианца легко узнать. Он безошибочно манипулирует буквочками, но не понимает того, что они означают. Ему невозможно объяснить ничего, что не сводится только к этому манипулированию и перерисовыванию формул. Зато у него много публикаций и высокие формальные показатели. Дело в том, что все редакторы журналов -- такие же, как он. Идейно картезианство уже обанкротилось, но продолжает сохранять власть, позволяющую ему изгонять из науки инакомыслящих. Вобщем, каждому -- свое.

Каждому -- свое 8. Тучи над картезианством

Успешное в воображении картезианцев решение всех задач магнитостатики методом функций Грина убедило их в том, что теперь они точно также справятся со всеми задачами электродинамики. Для этого достаточно придерживаться тех же принципов, которые уже принесли им успех: забыть обо всех системах координат кроме декартовой, отождествить компоненту вектора со скаляром и решать любую задачу методом функций Грина. Путь в это великое будущее был открыт только тем, кто, следуя Жану Д`Аламберу, считал время четвертым измерением, а пространство-время -- псевдоевклидовым. Эти идеи были достаточно широко распространены с самого начала XVIII века; они были занесены даже в Россию нашествием Наполеона. Ни эксперимент Майкельсона, ни труды Эйнштейна, ни доклад Минковского для этого были не нужны. Нужно было идти вперед, заменив уравнение Лапласа уравнением Д`Аламбера и, следовательно, прежде всего, найти для него функцию Грина. Объяснять все это кому-либо даже и ненужно. Нужно было получать конкретные результаты.

Первой была открыта так называемая «запаздывающая функция Грина». Это сделал Альфред Лиенар в конце XIX века, хотя, скорее всего, Генрих Герц сделал это намного раньше (ниже я объясню, почему я в это уверен). Выражаясь современным языком, она представляет собой дельта-функцию квадрата интервала. Но в те времена ее можно было выразить только в виде ее интергралов по простым источникам поля, прежде всего, по мировой линии движущегося заряда. Задача о поле движущегося заряда почти ничем не отличается от задачи о магнитном поле тонкого провода. Разница лишь в том, что мировая линия, в отличие от провода, имеет временное направление в пространстве-времени. Взять интеграл по произвольной линии невозможно, но можно установить какие-то свойства поля и делать вид, будто взялся установить именно эти свойства и есть смысл электродинамики. По всем этим причинам выражение для поля движущегося заряда появилось раньше, чем явный вид этой функции Грина. Является ли эта самая запаздывающая функция Грина в действительности функцией Грина для уравнения Д`Аламбера, так и не выяснилось. Ее никогда не получали как решение уравнения для функции Грина, а если ее туда подставить, то непонятно, что получается. И приняли ее не все. В частности, Арнольд Зоммерфельд считал истинной функцией Грина для этого уравнения обратный квадрат интервала, получив ее именно как решение уравнения. В те времена физикам не нужно было объяснять, что функция Грина может быть только одна. 

Позже такая необходимость появилась -- это когда творцы квантовой теории поля нагородили разных функций Грина для уравнения Д`Аламбера, и даже построили целую теорию этих функций, но объяснять им это почему-то никто не стал. Каждому -- свое. Пусть думают, что у одного уравнения может быть сколько угодно функций Грина. И решений с одними и теми же начальными условиями тоже может быть сколько угодно.

В начале 90-х годов XIX века у Генриха Герца был свой понятный интерес к решению уравнений Максвелла. Построив запаздывающий потенциал для диполя с осциллирующим моментом, он не мог не заметить, что полученная на этом пути напряженность электрического поля имеет дивергенцию, которая почти нигде не обращается в нуль. Иными словами, решение уравнений Максвелла в виде запаздывающего потенциала абсолютно ошибочно. Я не сомневаюсь в том, что он это сделал по двум причинам. Первая: сделать это было нетрудно и необходимо для его целей. Вторая: только обнаружив этот факт, имело смысл попытаться исключить возможность появления ненулевой дивергенции временной производной векторного потенциала и сделать это можно было только именно так, как это сделал он, т.е. введя более сложный объект, который позже был назван «потенциалом Герца». Но и это построение не дало решений уравнений Максвелла.

После всего этого не догадаться, о том, что теория излучения, построенная на запаздывающих потенциалах, полностью ошибочна, было невозможно. Это было уже не облачко на горизонте. Это были тяжелые тучи, под которыми науки уже не было. Была только идеология картезианства. Естественно, было решено на все эти неприятные открытия никак не реагировать и, делая вид, будто все в порядке, продолжать строить электродинамику на основе теории запаздывающего потенциала. На полное решение уравнений Максвелла, методом разделения переменных, полученное Густавом Ми и включавшее, кстати поле осциллирующего диполя, было решено не обращать внимания. Наверное, оно оказалось слишком сложным для картезианцев. Но годом позже, в 1909 году, Макс Борн вполне понятно показал, что при равноускоренном движении заряд в принципе не может излучать. Это означало только одно: теорию излучения движущегося заряда, построенного на запаздывающем потенциале именно равноускоренно движущегося заряда, лучше сжечь. 

Вместо этого было постановлено считать ее верной и требовать чтобы все студенты в обязательном порядке ее изучали. Потому что идеология важнее науки.

У меня ничего подобного нет. У меня есть аналитическое решение полевого уравнения для поля заряда, движущегося с постоянным ускорением. Самое удивительное, что мне удалось ее даже опубликовать в журнале. Моя статья вышла через более, чем 90 лет после появления темы и является первой в этой теме, имеющей научное значение. Все остальное, что было опубликовано по этой теме -- полная ахинея и ее изучение следовало бы запретить. Так и было бы сделано, если бы физика была бы для чего-нибудь нужна. Поэтому, я считаю, что каждому -- свое. Если остальному миру нужна только глупая идеология он будет ее иметь. А мне нужно понимание физического мира, и оно у меня есть. Единственное что меня не устраивает во всем этом, это то, что глупая идеология выдается за физику, и меня большевики от физики подвергают травле за убеждения.