Квантовый пузырь 18. В это время в СССР

 От партийной пропаганды мне всегда хотелось бежать сломя голову. Другие меня не понимали и, возможно, считали немного сумасшедшим. Куда бежать, подсказывали все остальные рупоры пропаганды и было естественно принимать их призывы, в частности потому, что я или не видел, что они тоже занимаются пропагандой, или, если и видел, то не чувствовал к ней такого же отвращения. Особенно привлекательной была пропаганда точных наук.

По своему значению она, наверное, входила в первую тройку. Обладая хоть какими-нибудь способностями и хоть немного задумываясь о своей будущей жизни, не поддасться ей было невозможно. Для меня она была особенно привлекательна еще и тем, что в этих точных науках среди формул, теорем и чертежей я никогда не встречал ни слова коммунистической пропаганды. Их мифология полностью отличалась от коммунистической. И к тому же обещала каждому такие внутренние свободы, например, свободу самовыражения, какой не обещал никакой другой вид деятельности. Устоять перед ней было невозможно.

Однако, кроме пропаганды и мифологии существовала реальная школьная программа по математике, реальные школьные учителя с их реальным учебным процессом, которые, чем дальше, тем меньше их подтверждали. С физикой все было в порядке, она излагалась вполне последователь но -- от механики к законам газового состояния и т.д. Приближение к новой физике происходило осторожно, с приведением всех свидетельств того, что отказ от классических представлений в микромире неизбежен и необходим. В математике же чувствовался какой-то разлад. К учителям ``старой закалки'' относились с почтением, но старость этой закалки все же подчеркивалась. Перемены в 60-х происходили быстро и все понимали, что будущее принадлежит не им.

Но как бы учителя новой волны ни старались, их действия в гораздо меньшей степени соответствовали утверждениям пропаганды и мифологии точных наук, чем то, что делал последний остававшийся учитель ``старой закалки''. Все, что происходило на уроках математики, вызывало у меня тревогу. В их содержании не было видно ни малейшего намека на то, что математика когда-нибудь выйдет за рамки ежедневной рутины сокращения длинных выражений. Эту рутину немного разнообразило включение в длинные выражения элементарных трансцендентных функций и необходимости воспользоваться их простейшими свойствами типа формулы удвоения аргумента синуса. Что касается самих этих функций, то об их происхождении вообще ничего не говорилось. Создавалось впечатление, что человечество узнало об их существовании их четырехзначных таблиц Брадиса. Их свойства для нас должны были быть только фактами, которые полагалось знать, не догадываясь о том, что они были как-то открыты. Учительница математики, потрясая в воздухе своим кулачком, с грозным видом говорила нам, что мы должны набить руку на этой рутине, ясно давая понять, что никакой другой математики мы здесь не получим. На мой прямой вопрос, неужели вся математика сводится к этому, она ответила, что если математика мне действительно интересна, то мне следует взяться за изучение комбинаторики. Из этого я понял, что математика мне неинтересна -- в ней нет ничего, кроме перебора комбинаций.

Физика стала для меня интереснее математики -- в ней не было комбинаторики. И вообще ничего похожего на нее. Так я тогда думал. Поэтому я решил поступать на физфак. Еще напоследок в школе мне сделали несдачу выпускного экзамена по математике. Но это был только сигнал -- школьная учительница сообщала наверх, что меня ни в коем случае нельзя допускать до учебы.

Имел этот сигнал какое-нибудь значение для университета? Оказалось, имел. И очень большое. Сначала оказалось, что с первого же дня учебы на физфаке студент должен был знать дифференциальное и интегральное исчисление. Те, кто никогда о нем не слышал, практически не имели шансов пройти дальше первой сессии. Кого-нибудь из таких студентов можно было пропустить дальше, кого-то -- не пропустить, но это -- на усмотрение математички, теперь уже университетской. У меня шансов не было вообще, просто в мою судьбу вмешался один из проректоров. Однако все это интересно вовсе не всвязи со мной. Оно раскрыло мне общую практику.

События моего последнего года учебы в школе показали, что школьник, последовавший призыву пропаганды, выбрал делом своей жизни математику или физику, оказывается, не имел никаких шансов узнать о существовании дифференциального и интегрального исчисления из общедоступных источников. Я весь последний год учебы в школе читал всю попадавшуюся мне на глаза литературу по математике, издававшуюся для школьников, решал все задания из начавшего тогда выходить журнала ``Квант'' и при всем этом даже не заподозрил об их существовании. Даже догадавшись, что от меня скрывают самое главное, и прямо спросив об этом учительницу математики, которой должен был безраздельно доверять, я, как и любой другой, не имел никаких шансов узнать правду. А она как никто другой знала, что это так и могла безбоязненно мне лгать.

Квантовый пузырь 17. Физика послевоенного мира

 После войны мир физики сильно изменился. Теперь в нем все решала политика нераспространения. Формально она была нужна для того, чтобы кто попало не начал делать атомные бомбы, но фактически она зашла гораздо дальше и сводилась к тому, чтобы ликвидировать всякое понимание физики всеми, кроме представителей нескольких наций, и тех, кто мог такого понимания достичь самостоятельно, если надо -- физически. Гарантией неспособности достичь понимания физики самостоятельно дает только отсутствие интеллекта, поэтому основная задача этой политики состояла в том, чтобы своевременно, еще на детском уровне выявить тех, кто на это способен и либо отвести подальше от физики, либо уничтожить, если таковой будет упорствовать. Для этого необходимо утвердить определенные стандарты образования и располагать обширной армией стукачей, в лице школьных учителей, имевших полномочия выносить смертный приговор каждому пятикласснику. Как приводить его в исполнение -- это не их забота. Так появилась одна наука для себя, другая -- для остального мира и точно также одно образование для узкого круга своих и другая -- стандартная, назначение которой -- травить насмерть тех, у кого мозги есть и выводить наверх тех, у кого их нет -- для остальных. Естественно, для тех, у кого их нет, была создана имитация науки -- престижные журналы, наукообразные теории, чучела гениев и соответствующая всемирная структура с международным сотрудничеством, безмозглыми лидерами, у которых много публикаций в этих журналах, изображающих активность в специально сфабрикованных теориях, премиями и тд. Короче говоря, программа нераспространения была в действительности какой-то формой геноцида в отношении большинства народов.

Физика для других была создана в основном для недоразвитых народов с целью не допустить появления в них науки -- взамен им наплодили безмозглых докторов наук, пишущих бредовые статьи для журналов, издающихся для тех, кого не допустили до науки. Их отбирали из числа наиболее подлых и продажных студентов, которых конечно же, объявляли самыми способными. Они предназначались для того, чтобы ими забить все контролирующие позиции и они, понимая свою истинную ценность, честно отрабатывали свою роль. За это им организовывлось большое количество публикаций, регулярные приглашения с оплатой и тд. Но это наверху. Низы сообщества физиков-теоретиков представляли собой не менее омерзительное зрелище. По крайней мере у нас в Ташкенте. Конечно, мне было интересно, что творится в "центральных" вузах, т.е. в Москве, а позже я сам там оказался, и я не нашел существенного различия.

В мое время проводилась мощная пропаганда точных наук, прежде всего, физики. Я приведу немного личных воспоминаний. В 60-х годах, когда я учился в школе, почти все, что мог слышать советский человек, было пропагандой. Преобладала, конечно же, партийная пропаганда, она была повсюду и бросалась в глаза, и только она воспринималась как пропаганда. Но в действительности, все остальное тоже было пропагандой, просто оно так не воспринималась. Наверное, потому, что во всем остальном пропагандировалось что-нибудь полезное: овладевание знаниями и навыками,спорт, радиодело, история советской техники, особенно военной. От каких-то кругов, возможно, тоже государственных, шла пропаганда культа силы. Оттуда или не оттуда, но она гармонично вписывалась в звучавший повсюду пропагандистский хор и без нее, конечно, менталитет советского человека был бы неполон.

Квантовый пузырь 15. Единая теория поля

 Тем временем воображение физиков продолжало работать и приносило все новые и новые интересные идеи. Одна из них состояла в том, чтобы объединить два важнейших взаимодействия -- гравитационное и электромагнитное. Наиболее плодотворной оказалась идея Германа Вейля, от которой впоследствии произошли т.н. калибровочные теории. Но Эйнштейну задача объединения была нужна совсем для другого -- ему нужно было не понимание физики, а затопление ее в море буквочек. Именно это свое стремление он и проявил в своих ``научных'' исследованиях, которые вел безуспешно на протяжении двух десятилетий в Принстоне.

Он возложил свои надежды на т.н. геометрию афинной связности, потому что она наиболее точно отражала его желания. Название этой дисциплины сбивает с толку -- никакой геометрии в ней нет, нет и смысла, есть только огромное количество того, что ему было нужно, а именно мелких буквочек. Фактически она представляет собой огромный и бессмысленный набор этих буквочек, ``непроходимый лес индексов'', как ее охарактеризовал кто-то из геометров. Но для Эйнштейна это был именно тот идеал, к которому он стремился. Понятно, что умственно полноценные люди побрезговали бы лезть в эту мерзость, и это дало бы повод утверждать, что только таким гениям, как Эйнштейн, дано понимание того, что есть объединенная теория гравитации и электромагнетизма. Полдня возни в этой мерзости хватило бы для того, чтобы понять, что надежда Эйнштейна -- это полная чушь. Но Эйнштейн героически боролся за нее до последнего дыхания, т.е. на протяжении еще двух десятилетий. И не один -- он повел за собой единомышленников, о которых теперь никто не вспомнит. Они оказались ничем, как бы их ни рекламировали. Похоже, в Принстоне просто не знали, чем заняться.

Квантовый пузырь 14. Успех теории

 Карл Шварцшильд вернулся с фронтов I Мировой войны с тяжелым заболеванием. К концу 1915 г. он был уже при смерти. Прочитав статью Эйнштейна, он сразу же взялся за решение его уравнения в простейшем сферически-симметричном случае. Закончив работу, он отправил свою статью Эйнштейну и скончался. Эта статья кроме собственно решения уравнения Эйнштейна содержала описания трех основных физических явлений, которые в последствии служили основными проверками теории -- отклонение света, гравитационное красное смещение и отклонение от законов небесной механики, выразившееся как смещение периигелия Меркурия. Первые два лежали в основе критики Эйнштейном теории Нордстрема. Кроме них, вего статье впервые появилось черная дыра и равновесное состояние несжимаемой жидкости в собственном гравитационном поле. Одной только этой работой Шварцшильд фактически исчерпал статический сфрически-симметричный случай. После него обращаться к этому случаю никакого смысла уже не было. Я упоминаю этот факт всвязи с тем, что несмотря на то, что этот случай был похоронен в первой же работе, вышедшей менее, чем через месяц после публикации Эйнштейна, физики продолжали писать на эту тему еще на протяжении около 70 лет -- просто от неспособности выйти за пределы этого случая. Дело в том, что за ним стоял интеллектуальный барьер, преодолеть который люди вроде Эйнштейна преодолеть неспособны, т.к. это требует воображения и не обеспечивается простой любовью к буквочкам. Благодаря Эйнштейну работа Шварцшильда была опубликована и, возможно, именно она способствовала принятию теории. Я подозреваю, что именно успех этой теории в глазах физического сообщества склонило кукловодов из Фонда к тому, чтобы на роль гения выдвинуть не Эренфеста, а Эйнштейна. Но, скорее всего, они презирали обоих, как и всех тех, кто поверил в эту басню об их гениальности. Впрочем, все шло по их плану -- это было похоже на ту власть, к которой они стремились. Собственно, на этом период успешной деятельности Эйнштейна в науке завершился. Больше он ничего полезного для нее не сделал. Но об этом -- ниже.

Не прошло и года, как Виллем де Ситтер выпустил три статьи о движении вращающихся тел в гравитационном поле, в которых изложил свою теорию геодезической прецессии. Эта теория позже оказалась ошибочной но, во-первых, показала, что воображение в эйнштейновской теории будет играть важную роль, а во-вторых -- привлекла внимание к интересным взаимоотношениям между гравитацией и вращением. Два года спустя Лензе и Тирринг строят приближенное решение уравнения Эйнштейна, в котором открывают свой эффект, согласно которому гравитационное поле вращающейся массы вовлекает во вращение все вокруг себя. Теория начинает жить полной жизнью и совсем не такой, о которой мечтал Эйнштейн -- она не свелась к возне с буквочками, а давала пищу воображению.